Рыцарь добра





К 90-летию со дня гибели Православного поэта Николая Гумилева.

В Исаакиевском соборе Санкт-Петербурга 25 августа с.г. была отслужена панихида по расстрелянному большевиками в ночь на 25 августа 1921 года поэту Николаю Степановичу Гумилеву и убиенных с ним. Богослужение в Исаакии стало исполнением поэтического предсказания Гумилева. О своем любимом храме он писал в одном из лучших своих стихотворений:

Верной твердынею Православия

Врезан Исакий в вышине,

Там отслужат молебен о здравии…

… и панихиду по мне.

Я помню, как на заре перестройки в Петербурге его имя ворвалось в нашу жизнь. Гумилев! О нем вдруг заговорили все, сразу. Как по команде! Как будто с неба до нас долетел наконец грохот какого-то далекого звездного залпа.

И это длилось довольно долго — год или полтора. Даже на авангардной выставке в питерском Манеже появились вдруг его портреты. А какой-то художник исхитрился зарисовать как-то странно, на свой субъективный лад, его поэтическую строку:

В час вечерний, в час закатный

Каравеллою крылатой

Проплывает Петроград…

Пошли разговоры о его последних днях, высказывались разные версии того расстрела. Евтушенко, помню, в перестроечном «Огоньке» доказывал, что если Гумилев и пел перед расстрелом «Боже, Царя храни», то делал это вовсе не как монархист (чур! чур от этого опасного слова), а всего лишь «в пику» озверевшим чекистам.

Но цель оказалась достигнута. Образ Поэта получил вдруг законченность и очарование. Я не был еще знаком с вершинами его поэзии, знал лишь хрестоматийные «Шестое чувство» и «Слово», но тут вдруг возникло такое сильное притяжение. Такое, можно сказать, совершенство линий возникло, что нельзя было не изумиться красоте его судьбы. Нет, не только поэзии Гумилева, а самого воплощения стихии Поэзии в его судьбе. Когда строчки срастаются с жизнью их автора настолько крепко, что даже сухой треск ночного нагана не может их разорвать…

Курить папироску перед расстрелом. С улыбкой смотреть на своих палачей. И принять смерть совсем молодым, ни в чем не уронившим достоинство поэта и офицера.

А до этого — охотиться в Африке на львов, попутно совершая при этом важные географические открытия. Жениться на Анне Андреевне, которая станет символом женщины-поэтессы. Воевать с германцами в кавалерии, быть «гусаром смерти» и дважды получить солдатского Георгия за храбрость («Знал он муки голода и жажды//Сон тревожный, безконечный путь,// И святой Георгий тронул дважды// Пулею нетронутую грудь»). И, наконец, в подвале на Гороховой бросить вызов чекистской изощренной ненависти. Открыто объявить себя Православным монархистом, остающимся верным даже расстрелянному Государю.

Старый хитон мой изодран и черен,

Очи не зорки, и голос мой слаб,

Но ты сказал, и я буду покорен,

О Император, я верный твой раб.

Или вот это:

Я склонился, он мне улыбнулся в ответ,

По плечу меня с лаской ударя,

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего Государя.

Даже заступничество Горького не помогло! Просто Гумилев не мог мирно сосуществовать вот с ними. Он бы не стал «терпеть» весь последующий большевистский позор. Ведь был он не только поэтом, но и офицером, русским дворянином. Последним рыцарем Империи. Георгиевским кавалером к тому же. А Святой Георгий на груди — обязывает очень ко многому. И потому вполне органично, что от слов, от утонченных поэтических строчек он перешел прямо к делу — стал участником белогвардейского заговора. И он пал от пули врагов одним из первых.

Его даже не пробовали «ломать» на Гороховой: знали, он будет, как первые Христиане, — лишь улыбаться во время пыток. С ним вели игру посложнее. Давили на благородство. Коварно внушали, что также являются его почитателями… Ценят его талант… Считают славой России… Вели дискуссии о «красоте Православия», о его верности Государю… И когда он в ответ «оговаривал» сам себя на допросах, искренно называл себя монархистом, оправдывал вооруженную борьбу с большевистским режимом, злодеи в кожанках уважительно кивали, мол, мы другого и не ждали от такого смелого и честного человека.

А потом вынесли ему смертный вердикт.

Ильич перед этим рыкал в Кремле: «Мы не можем целовать замахнувшуюся на нас руку!» И дал добро на его расстрел. А чекисты и рады стараться…

Оказывают Гумилеву медвежью услугу те, кто запоздало пытается доказать его якобы «невиновность». Что и «таганцевского заговора» вроде бы не было, и Гумилев, мол, вовсе не состоял в контрреволюционной организации. Разве что — не донес лишь только на своих боевых товарищей. Но я читаю воспоминания его друга, поэта Георгия Иванова, и понимаю — был заговор, было подполье. Были даже конспиративные поездки по России с целью расширить офицерскую подпольную организацию на другие регионы страны. И Гумилев тогда был не последний деятель в антибольшевистском заговоре. Подвели его только внутренняя честность и благородство. Ему, воспитанному в романтических традициях дворянской усадьбы и сословной чести, как-то и в голову не могло прийти, что вместе с ним в вагоне разъезжает не товарищ по тайной организации, а стукач, собирающий компромат на поэта-заговорщика. Кончалось время открытой брани со злом. Начиналось время сексотов и крысиных капканов. Время молчания и тихого протеста. А благородный, рыцарственный Гумилев был самой удобной мишенью для врагов.

И воистину светло и свято

Дело величавое войны.

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

Тружеников, медленно идущих,

На полях, омоченных в крови,

Подвиг сеющих и славу жнущих,

Ныне, Господи, благослови.

Когда он прочел поэму Александра Блока «Двенадцать», то с холодным и жестким выражением лица сказал: «Блок, написав «Двенадцать», вторично распял Христа и еще раз расстрелял Государя». Георгий Иванов на это возразил, что независимо от содержания «Двенадцать» как стихи близки к гениальности. — «Тем хуже, если гениально. Тем хуже для поэзии и для него самого. Диавол, заметь, тоже гениален…» — парировал поэт.

Кажется, именно Ахматова, жена Гумилева, верно заметила, что символисты со своими прекрасными дамами, дымками да туманами оказались опасно близорукими и не разглядели дьявольское нутро большевизма. А вот акмеисты во главе с Гумилевым с их более приземленной образностью, верно поставили свой строгий диагноз новым властителям.

Дьявол пугал Гумилева – предугадывая в будущем мученичестве его победу. Незадолго до ареста один его странный петербургский знакомый подбросил поэту в дом «акафист сатаны», полный восторженных эпитетов: «Утренняя звезда, источник милости, силы, ветра, огня…» — и с лютыми угрозами в адрес тех, кто не станет распространять среди знакомых этот жуткий текст. Гумилев серьезно отнесся к духовной провокации. «Это враг сознательно послал мне вызов. И я сознательно, как Христианин, его принимаю. Я не знаю, откуда произойдет нападение, каким оружием воспользуется противник, — но уверен в одном, мое оружие — крест и молитва — сильнее. Поэтому я спокоен».

Он не собирался принимать новые «правила игры». Читал лекции о поэзии матросам Балтфлота. Но после лекции, окруженный своими учениками, как ни в чем не бывало снимал перед церковью шляпу и истово крестился. В советском Петербурге он стал даже незнакомым людям открыто заявлять: «Я монархист!» — хотя раньше никогда не говорил о своих политических взглядах.

В его судьбе Поэзия и Истина как-то так неожиданно слились в нерасторжимое единство. Он, наверное, не был самым лучшим из поэтов Серебряного века. Были еще ведь и Блок, и Есенин, и много кто еще. Но только в его судьбе Поэзия стала стезей к подлинному и высокому мученичеству. Он умер не только за Царя и за веру, но и за Поэзию, как это верно постиг его друг Георгий Иванов.

— Да…этот ваш Гумилев… Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, докурил папиросу…Фанфаронство, конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление. Простое молодечество, но все-таки крепкий тип. Мало кто так умирает, — говорил потом Иванову один из его палачей. Шикарно умер! А как некрасиво и трудно умирали те, кто пытался приспособиться к новой жизни, новой власти…Приходит на память несчастный Блок, в исступлении требовавший от жены сжечь все экземпляры злосчастной поэмы «Двенадцать». И чтобы ни одного нигде не осталось…

Так что первым поэтом Империи можно стать даже и в том случае, если лучшим поэтом в ней вроде бы и не являешься. Да и самой Империи уже как будто и нет. Для этого нужно быть просто верным русскому слову, верным Царю и Церкви. Таким был Гумилев.

Но забыли мы, что осиянно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что Слово это — Бог.

Когда-то еще в отрочестве, услышав в ответ на признание нежданное «нет» от соседской девочки, он, бледнея от первой боли и предчувствия своей судьбы, сказал себе строго и навсегда, что настоящий поэт должен быть во всем только первым. Не только в поэзии, но и в жизни. В любви, на пиру, на поле брани… Гордыня? Возможно и такое. Но разве гордыня может спасать? Да ведь ему и правда каким-то чудом удалось это сделать. Стать первым во всем. И первым принять пулю от палачей России — вслед за почитаемым им Государем! Там, на настоящем Олимпе русской поэзии, думаю я, восседает он выше многих великих — вровень уже с теми, кто удостоился смерти за Имя Христа.

Мечты Господни многооки,

Рука Дающего щедра,

И есть еще они, пророки -

Святые рыцари добра.

В тюрьму Гумилев взял только Евангелие и Гомера. Уже зная, что его ждет, он совершенно спокойно писал жене: «Не безпокойся. Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы…»

Не думаю, что эту партию он проиграл.






Источник
Похожее на нашем портале

ПРОДУКТивное гадание ПРОДУКТивное гадание

Пока некоторые хозяйки гадают, хватит ли им продуктов, чтобы накормить всех гостей за праздничным столом, другие предпочитают гадать… на самих продуктах!

Британские ученые предлагают бороться с ожирением, контролируя гипоталамус Британские ученые предлагают бороться с ожирением, контролируя гипоталамус

Ожирение можно контролировать, воздействуя на гипоталамус АР Проблему ожирения можно решить, ограничив аппетит человека за счет контроля над нейронами гипоталамуса человека, заявили британские ученые.

Ekaterina Komarova Ekaterina Komarova

15 Ноября 2012 в 11:59 Родилась там, где грозы сцепились, Над нескошенным полем трав, И, где молнии в землю вонзились, Рвя на части вселенский обман.

Ознакомьтесь